Previous Entry Share Next Entry
Россия между Европой и Азией. Ф. А. Степун (Часть 2)
Обзор
newsmen_lj
Как русский двор относился к Гёте и в какой степени он видел в нём своего защитника от растлевающего влияния французской революции, очень ярко вскрывает книжечка князя Мещерского, французского журналиста, родившегося и выросшего в Веймаре. Читая её, трудно не ощутить её явно официозный характер. Очевидно, она была написана по желанию графа Уварова: “В то время, как на левом берегу Рейна всё нивелировали, равняли, на правом — всё возвышали. Что бы там ни говорили, просвещение — естественный враг равенства: оно всегда восходит, а не спускается, это пирамида, которая, как бы ни была она широка в основании, суживается и кончается одной точкой. И что бы ещё ни говорили, двор — уже по одному тому, что он соединяет общественные верхи — есть тот фокус, который притягивает к себе всё самое подлинное и чистое, что есть на высотах ума”.

После этого прославления консервативно-монархического начала следует прославление великого Гёте, весьма напоминающее характеристику Пушкина, данную Достоевским в его известной речи. “Лучи Востока душистым ветерком принесли ему (Гёте) “Диван индусов”; полуденные лучи создали “Римские элегии”. Лучи Запада оживили в нём высокие создания французской сцены и, наконец, светило Севера, он вобрал в себя всю германскую культуру: — её поэзию, всё её прошлое, всё настоящее”. “Новое солнце — он имел только спутников; могучий из могущественных он был провозглашен королём, литературная республика в Германии превращается в абсолютную монархию”.

За всеми этими восхвалениями как в стиле, так и в отдельных оборотах слышатся приказы графа Уварова. Всё сводится к основной мысли: и такой человек стоит в борьбе между революционным пафосом французской революции и возвышенным правопорядком Всероссийского государства на стороне последнего.

Эта роль Гёте при царском дворе, да и вообще весь его духовный уклад, предельно волновал и даже возмущал левую интеллигенцию. Среди суждений о Гёте какою-то особою тупостью отличается мнение Варфоломея Зайцева: “Каким жалким филистером является великий Гёте, видевший во французской революции не более как повод написать либретто для оперетки. Мировой гений, он требовал усиления цензуры. Стоит заглянуть в его сочинения, особенно в стихи, и станет ясно как день, что всем им не доставало следующего общего эпиграфа, взятого из его же дневника: “Присутствие в Карлсбаде Её Величества императрицы австрийской вызвало несколько приятных обязанностей и несколько мелких стихотворений”. Таков этот филистер — поставщик комедий и стихов”.

Важнее этих политически-безответственных суждений расхождение в оценке Гёте таких высококультурных и тонких русских людей, как, с одной стороны, декабристы, а с другой — “любомудры”. Любимым певцом декабристов был, конечно, пламенный по чувству политически активный Байрон, но любомудры его не любили и не любили как раз за его эмоциональную оппозиционность. Любомудры, как и князь Мещерский, чрезвычайно ценили “олимпийство” Гёте, понимая под ним его эстетический консерватизм. По мнению любомудров, “Байрон весь в заботах дня и в борении чувств, весь в живой и преходящей текучести, Гёте же наджизненен, наддневен и весь в непоколебимой объективности Бытия, не нуждающегося ни в каких переменах и бурях. Гёте космичен. Он почти то же, что природа. Байрон же — психологичен, он почти то же, что случайность мятежа человеческих чувств и действий, а значит, и случайностей революции”. Этой прекрасной формулировке нельзя отказать в верности.

Веду с невольным умиленьем
Я песню тихую свою
И с неразгаданным волненьем
Свою Германию пою.

Тебя обняв, как некий гений,
Великий Гёте бережёт.
И чудным строем песнопений
Свивает облака забот (17)

Эта юношеская любовь к Германии большого значения для характеристики гоголевского отношения к ней, конечно, не имеет. Гораздо важнее отношение Гоголя к Тику и Э. Т. А. Гофману, Стендер Гетерсен, датский автор, известный историк русской литературы, напечатал две небольшие специальные работы о зависимости Гоголя от этих двух романтиков, в которых ему удалось неопровержимо доказать, что Гоголь не только как поэт вдохновлялся произведениями Тика и Гофмана, но что он часто заимствовал у них как фабулы, так и образы своих повестей.

Нельзя отрицать и явного влияния протестантизма на религиозные взгляды Гоголя. Хотя он сам в своей статье о литературе, как и в своей книге “Места из переписки с друзьями”, чувствовал себя твёрдо православным, в его проповеди всё же слышатся ноты Юнг-Штиллинга и Эккартсгаузена, то есть того пиетизма, который благодаря балтийской баронессе Крюденер играл неалую роль при дворе Александра I. Профессор Флоровский считает, что религиозность Гоголя была много ближе пиитической мистике, чем православной церкви. И действительно, уж очень не по-церковному звучат слова Гоголя: “Властью высшего облечено отныне моё слово — и горе кому бы то ни было, не слушающему моё слово”.

К концу XIX века духовно-культурная связь России с Западом явно ослабевает. Литература всё определённее и одностороннее отдаёт свои силы подготовке революции. Центром литературного творчества становится организованное Горьким издательство “Знание”, распространяющее свои книги ради уничтожения добавочной стоимости, помимо книжных магазинов. Подобный “чёрной молнии” буревестник носится над всеми произведениями знаниевцев. В “Поединке” Куприн описывает смертоносную тоску захолустной гарнизонной жизни. В “Молохе” защищает стачку, в Гамбринусе” превозносит революцию, в “Яме” рисует безнравственную буржуазную жизнь. В том же духе пишет и Шмелёв своего “Человека из ресторана”, Андреев в “Василии Фивейском” гневно засучивает рукава против Господа Бога.

Эту сосредоточенность на своих собственных и прежде всего общественно-политических вопросах, связанную с упадком интереса к вечным проблемам метафизического и историософского порядка, нельзя, однако, считать прекращением диалога с западной Европой, нельзя потому, что идейное оскудение предреволюционного художественного творчества было явным результатом усиления западных, и прежде всего марксистских, идей в кругу писателей-знаньевцев.

Новый прибой русского творчества к западноевропейским берегам зашумел лишь после революции 1904-1905 года в связи с глубоким разочарованием, которое она вызвала в наиболее тонких людях левого крыла. Ярким показателем этого разочарования можно считать известный сборник “Вехи”, в котором участвовали близкие марксизму и социал-демократической партии учёные: Булгаков, Бердяев, Франк, Струве и др. (18). После революции, пройдя через критическую философию немецкого идеализма, эти учёные и общественники приблизились к церкви и оказались носителями того религиозного движения, что получило весьма неудачное название “неоправославие”.

Такой же, но более широкий в своём разливе переворот произошёл и в сфере искусства, в литературе, живописи и театре. Идеологически назойливый и натуралистически приземистый стиль знаньевцев и передвижников внезапно почувствовался чем-то провинциальным. В широких кругах интеллигенции внезапно родилась потребность шире распахнуть прорубленное Петром в Европу окно. На это пробуждение России щедро отозвался меценантский капитал. Появился ряд новых издательств и журналов: “Весы”, находившиеся под определённым влиянием французских символистов, “Мусагет”, связавший своё творчество с германской традицией; наряду с изданиями “Мусагета” в витринах книжных магазинов загорелись жёлтые тетради “Софии”, великорусского органа одержимого любовью к киевской Руси, сохранившей, по мнению редакторов, ещё живую связь с античной и христианской культурой. Появились и более популярные журналы, сыгравшие большую роль в духовной жизни России — “Аполлон”, “Золотое руно”, “На перевале” и т. д.

За несколько предвоенных лет были переведены и выпущены писания мистиков Якова Бёме, Экхарта, Рейсбрука, Сведенборга, Плотина, фрагменты Гераклита, драмы Эсхила и Софокла, провансальская лирика XIII столетия. В связи с символической лирикой появился большой интерес к французским символистам и немецким романтикам.

Параллельно с этой первой темой развивалась и другая: поэтами и учёными серебряного века было много сделано по углублению понимания старых русских писателей и поэтов. Баратынский, Гоголь, Тютчев и другие предстали в новом свете.

Такою же интенсивностью отличается и пореволюционное общение между Россией и Западом как в области живописи, так и театра. Русская живопись, долго отстававшая от западноевропейской, внезапно выдвинулась на первый план. В начале XX века она заняла первое место среди авангардистов. Основавший в 1911 году школу абсолютного “беспредметного искусства” Василий Кандинский получает в 1925 году профессуру в Веймара и становится душою “Синего всадника”, в котором рядом с ним работает и несколько других русских художников. В эти же годы расцветает русский балет Дягилева, декорации для которого создают русские художники-импрессионисты. В Литературно-художественном клубе в Москве, и в “Свободной эстетике” выступают с докладами Верхарн и Маринетти. В Историческом музее — философы Коген и Зомбарт. О крупных актёрах, певцах, пианистах говорить не приходиться. В годы, предшествовавшие войне, не было ни одного, кажется, известного артиста, который не побывал бы в Москве. Знаменитый Артур Никиш, как мне передавал его сын, считал, что более внимательной и понимающей публики, как в Москве, он нигде не встречал. Всё это доказывает, что Достоевский был прав, говоря, что у русского человека два отечества — Россия и Европа, и что всякий образованный русский думает прежде всего о Европе. В эти же годы Европа заинтересовалась Достоевским, Толстым, Мусоргским.

Хотя я мог иллюстрировать культурное общение России с Западом всего лишь несколькими примерами, я всё же льщу себя надеждой, что и этих примеров достаточно для опровержения, как русофобского (“французы”), так и русофильского (“евразийцы”) утверждения, что Россия, как культурный мир, должна быть отнесена не к Европе, а к Азии.

Вопрос о том, чем Россия как восточная Европа отличается от западной — очень сложен. Его анализу я надеюсь посвятить следующую статью. Лишь в качестве предварительного намёка хочу указать на то, что в симптоматической русской философии всегда отстаивалось начало “целостного сознания”, по терминологии Соловьёва, “положительного всеединства”, и что в ней одновременно упрекался Запад в утрате духовной целостности в жизни и в распаде культурного творчества на отдельные в самих себе укоренённые, то есть, автономные, сферы. Наиболее резко эту мысль впервые сформулировал в своей известной статье “Просвещение Европы” Иван Киреевский. “Западный человек, — пишет он, — не понимает той совокупности высших умственных сил, где ни одна не движется без сочувствия других” (19). Эта же мысль лежит и в основе соловьёвской критики отвлечённых начал, господствующих в западноевропейском творчестве. И то, что эта критика, разделяемая многими русскими философами, не простая выдумка, а действительно лежащая в основе русского творчества и связанная с русским духом, культурная особенность доказывается хотя бы тем, что Россия почти не знала искусства ради искусства. Русское искусство неопределимо в своих лучших достижениях кантовской формулой “целесообразности без цели”. Целью русского искусства всегда было усовершенствование жизни. Одни писатели, к которым принадлежит Гоголь, Толстой и Достоевский, надеялись усовершенствовать её христианским преображением. Другие, от Радищева до Горького, думали, что её можно усовершенствовать только на началах разума и революционного социализма. Как в России не было искусства ради искусства, так в ней не было и “беспредпосылочной” философии. Вся значительная и самостоятельная русская философия была связана с религиозным началом, чем и объясняется, что в ней господствовали религиозная философия, философия истории и социально-этические вопросы. Вопросы же гносеологии, методологии и даже эстетики оставались в тени.

С этой структурой русской духовности связано и явное недоверие к рационалистическому началу как началу расчленения духовной целостности. Это недоверие особенно остро и парадоксально было сформулировано опять- таки Киреевским. Он пишет: “Пока мысль ясна, она ещё не созрела”.


Примечания

Из письма В. С. Соловьёва к В. Л. Величко от 3 июня 1897 г.
Из стихотворения В. С. Соловьёва "Панмонголизм".
Из стихотворения В. С. Соловьсва "Ex oriente lux".
См. Вяч. Иванов, О русской идее (По звёздам. СПб., 1909).
Из стихотворения Вяч. Иванова "Месть мечная".
Из стихотворения А. Блока "Русь моя, жизнь моя, вечно ль нам маяться?".
Из стихотворения А. Белого "Из окна вагона".
Ф. М. Достосвский, "Дневники писателя" за 1881 г., гл. III "Геок-Тепе. Что такое для нас Азия?" и гл. IV "Вопросы и ответы". Полн. собр. соч. в 30 т., Л., 1984, т. 27.
Из стихотворения Н. Клюева, начинающегося цитируемыми словами.
См. И. Кириллов, Третий Рим, М., 1914.
"Логос" — международный еженедельник по философии культуры, издавашийся в России с 1910 по 1914 г. группой философов: А. И. Введенский, Э. Л. Радлов, Н. О. Лосский, С. Л. Франк, Ф. А. Степун.
Вольное цитирование рецензии И. С. Тургенева "Фауст". Ср. Тургенев И. С., Полн. собр. соч. и писем в 28 т., М.; Л., 1960, т. 1.
Ф.М. Достосвский, Полн. собр. соч., т. 28, кн. 1, с. 69.
Отрывок из стихотворения Шиллера "Отречение". Перевод Н. Чуковского: О вечность жуткая, стою, вздыхаю // У входа твоего. // Свидетельство на счастье я вручаю, // Его тебе я целым возвращаю,// О счастье я не ведал ничего".(Фридрих Шиллер, Собр.соч., М., 1955, т. 1.)
Белинский В. Г., Полн.собр.соч., М. - Л., 1948, т. 11, с. 248.
См.: Шиллер Ф., Преступник из-за потерянной чести // Шиллер Ф., Собр. соч. в 7 т., т. 3.
Эпилог из поэмы Н. В. Гоголя "Ганс Кюхельгартен".
"Вехи" изданы в 1900 г. Перечисленные Ф. Степуном авторы к этому времени отошли от марксизма.
Киреевский И. В., О характере просвещения Европы и его отношении к просвещению России (По: Киреевский И. В., Критика и эстетика, М., 1979, с. 274).

1962

Статья печатается по публикации: “Новый журнал”, 1962, № 269, с. 251-277

?

Log in